Биография Черубины Де Габриак

19 ноября 1909 года на Чёрной речке в Петербурге — там же, где семьюдесятью двумя годами ранее стрелялись Пушкин и Дантес — сошлись в дуэли два поэта, Николай Гумилёв и Максимилиан Волошин. Причиной поединка стала женщина, которую оба знали как таинственную испанскую католичку Черубину де Габриак, — хотя настоящее имя автора нашумевших мистических стихов было куда прозаичнее: Елизавета Ивановна Дмитриева.

Дмитриева родилась 31 марта (12 апреля) 1887 года в Петербурге, в семье учителя чистописания. С семи до шестнадцати лет она страдала туберкулёзом костей и на всю жизнь осталась прихрамывающей — обстоятельство, резко контрастировавшее с образом ослепительной красавицы, который ей вскоре предстояло примерить. Она закончила с золотой медалью Василеостровскую гимназию, а затем — сразу по двум специальностям, средневековая история и французская средневековая литература — Императорский женский педагогический институт.

Летом 1909 года в Коктебеле, в гостях у Максимилиана Волошина, куда Дмитриева приехала вместе с влюблённым в неё Николаем Гумилёвым, и родилась идея литературной мистификации. По всей видимости, инициатива исходила от самой Дмитриевой, а Волошин с воодушевлением включился в игру — придумал звучное имя, взятое частично из романа Брета Гарта, и разработал целую биографию: гордая испанка-католичка, воспитанная в монастыре, живущая под неусыпным надзором отца и духовника-иезуита и потому способная общаться с внешним миром лишь письмами.

1 сентября 1909 года в редакцию только что открывшегося журнала «Аполлон» пришёл надушенный конверт со стихами, подписанными таинственной буквой «Ч», проложенными засушенными цветами. Редактор Сергей Маковский был очарован — и не только стихами: весь литературный Петербург вскоре с замиранием сердца ждал телефонных звонков загадочной незнакомки. Стихи Черубины получили высокую оценку Иннокентия Анненского и Вячеслава Иванова.

Разоблачение оказалось таким же драматичным, как и сама мистификация. Немецкий поэт Иоганнес фон Гюнтер, которым увлеклась Дмитриева, выведал тайну и, из ревности к Гумилёву, поспешил её раскрыть. Гумилёв, узнав правду и получив очередной отказ на предложение руки и сердца, повёл себя недостойно — по свидетельству самой Дмитриевой, произнёс оскорбительные слова в её адрес при свидетелях. Оскорблённый за неё Волошин дал Гумилёву пощёчину в мастерской художника Головина, и дуэль стала неизбежной. Оба дуэлянта, к счастью, остались невредимы — Гумилёв получил семь суток домашнего ареста, Волошин сутки.

Для самой Дмитриевой эта история обернулась тяжёлым творческим кризисом: имя Черубины она больше никогда не использовала. В 1911 году она вышла замуж за инженера Всеволода Васильева, взяла его фамилию — и любила этого человека, по свидетельствам близких, всю оставшуюся жизнь.

Дальнейшая её судьба сложилась не менее насыщенно, хотя и куда менее известно широкой публике. В 1920–1921 годах вместе с Самуилом Маршаком она организовала в Екатеринодаре детский театр, позже работала в петроградском ТЮЗе и библиотеке Академии наук. Стихи, которые она писала после разоблачения — уже не от лица Черубины, а под собственным именем или новыми масками, — приобрели мистико-антропософский характер: как в стихотворении «Как горько понимать, что стали мы чужими...» (1921), где угадывается прощание с прежней, уже невозвратной жизнью.

Увлечение антропософией стоило ей свободы: в 1927 году, после обыска, во время которого изъяли все её книги и архив, Дмитриеву выслали на три года в Ташкент. Там, уже смертельно больная, она создала ещё одну литературную мистификацию — цикл семистиший «Домик под грушевым деревом» от имени вымышленного китайского философа Ли Сянцзы, сосланного «за веру в бессмертие человеческого духа». Елизавета Дмитриева умерла от рака печени в ташкентской больнице 5 декабря 1928 года; место её захоронения сегодня неизвестно.

Судьба Черубины де Габриак — редкий пример литературной мистификации, которая пережила своего создателя: имя, придуманное на одно лето, стало прочнее и известнее подлинного имени поэтессы, а её краткая, но подлинная поэзия — «Братья-камни! Сёстры-травы!» — до сих пор возвращает читателя к тому лету 1909 года в Коктебеле, когда искусство и жизнь на миг совпали слишком буквально, до дуэльного выстрела.

Голос без маски

Показательно, что после разоблачения, когда защитная броня псевдонима исчезла, стихи Дмитриевой заметно изменились по тону — исчезла заданная испанская экзотика, зато выросла подлинная, выстраданная интонация. В её поздних текстах, написанных уже под собственным именем, слышны отголоски пережитой драмы с Гумилёвым — так, в стихах, посвящённых памяти Анатолия Гранта (под этим именем сама Дмитриева впоследствии зашифровала свои чувства к нему), она вновь обращалась к теме несбывшейся любви, но уже без театральных декораций.

Марина Цветаева, хорошо знавшая Дмитриеву, отзывалась о её ранних стихах с большим сочувствием, отмечая созвучие некоторых мотивов Черубины с собственной юношеской лирикой — оба поэта разрабатывали тему грусти, обречённости и особого родства поэтических душ, ищущих понимания в невозможном.

Стоит заметить, что миф о Черубине оказался устойчивее самой мистификации: даже спустя десятилетия литературоведы продолжают восстанавливать подлинную биографию Елизаветы Дмитриевой буквально по крупицам, поскольку на фоне яркой легенды об испанской красавице реальная, куда более сложная судьба поэтессы, переводчицы и оккультистки долгое время оставалась в тени собственного псевдонима.